Bespredel.org > Общество > «Я очень хочу на волю. Потому что искренне по вам скучаю»!

«Я очень хочу на волю. Потому что искренне по вам скучаю»!

Следствие уличили в том, что вместо активного участника несогласованной акции в Москве — неизвестного молодого человека, они арестовали студента ВШЭ Егора Жукова. Тем не менее, Жуков продолжает сидеть в СИЗО

 

Смена власти в России будет очень похожа на мой арест.

Когда самый длинный день в моей жизни, наконец, закончился и в ночь со 2 на 3 августа я лег на твердые нары изолятора временного содержания, сходство этих феноменов вдруг стало для меня кристально ясным.

И пока сокамерникам — молодому парню и мужчине средних лет, которому грозили сроки за разбой, спалось, скорее всего, вопя, мой усталый мозг все рисовал и рисовал параллели.

Как бы ни был репрессивен режим, какое бы беззаконие ни творилось вокруг, ты никогда не думаешь, что арест случится именно с тобой.

Люди склонны верить, что машина собьет кого-то другого, кирпич упадет на чужую голову, что опера нагрянут не по твоему адресу.

Всю жизнь мы отгоняем неприятные мысли, свято надеясь на счастливый исход.

Конечно, сперва новость о каждом новом аресте по делу 27 июля вызывала страх.

Но в следующую секунду я сразу же начинал себя успокаивать:

  • «А, ну, он тронул полицейского. Я полицейских не трогал»;
  • «А, ну, он занимает важную должность в штабе независимого кандидата. Я никаких должностей не занимаю»;
  • «А, ну, у него нашли молоток в рюкзаке. У меня никаких молотков не было»;
  • «Да, ни один из арестованных по этому делу не является виновным, потому что 27 июля не было массовых беспорядков. Но к этим людям хотя бы было, за что придраться», — думал я.

А потом «грохот дверного звонка», как я, к сожалению, пророчески сказал в своем видео, разделил мою жизнь на «до» и «после».

Что ж, власть в России поменяется ровно так же.

Сложно, практически невозможно подсчитать, сколько раз во время разговоров о моей стране я слышал фразу: «Здесь ничего не изменится».

Наш народ, только за прошлый век по меньшей мере трижды поменявший государственный строй, сегодня воспринимается как ни на что не способная пассивная масса.

Отовсюду я слышу: «У нас, понимаешь, менталитет такой — рабский. Да, в мире то тут, то там народы встают на борьбу с несправедливостью, но в России такое уж точно не произойдет. Не будет в России демократии. Не уйдет Путин никогда. Не станет Россия свободной!».

А потом вдруг станет.

Именно вдруг, неожиданно.

Так же неожиданно, как у двери появляются сотрудники в штатском.

То, что считалось невозможным, произойдет.

И в ретроспективе будет казаться неизбежным.

После проникновения представителей органов в мою квартиру события начали происходить очень быстро.

Человек 10 тряслись над изучением внутренностей шкафов, полок, ящиков.

Пока в одной комнате следователь отказывал мне в возможности вызвать адвоката до того, как я подпишу какие-то бумаги, в другой два опера, от которых несло перегаром, обсуждали способы запугивания.

Пока в одной комнате сотрудники полиции жаловались друг другу, что сегодня не получится выспаться, через коридор в квартиру вводили понятых.

Каждую минуту обстановка менялась.

Что произошло после?

Лишь сильнее закрутившийся круговорот событий: допрос, предъявление обвинений, еще допрос, 40 минут сна в ИВС, суд, снова ИВС.

И это сколько деталей я опустил!

В такой ситуации важно напрягать свое внимание, использовать все свои ресурсы, чтобы не дать ситуации окончательно выйти из под контроля:

  • Наблюдать за операми, чтобы они ничего не подкинули;
  • Внимательно читать каждую бумагу, которую подписываешь;
  • Следить за словами во время допроса.
  • А если хватит сил, можно попутно убедить несколько сотрудников полиции, что ты не агент госдепа и делаешь все искренне.

Но разве не так же дела будут обстоять, когда наступит момент критических изменений?

Решения придется принимать быстро.

Каждая маленькая ошибка эффектом бабочки отзовется на будущем страны.

Множество людей захочет остановить нас и похоронить наши мечты.

Будет важно не просто победить авторитаризм, но и закрепить свой успех.

2 августа закончилось, но мой путь внутри российской тюремной системы только начался.

К настоящему моменту я иду по нему уже почти месяц.

Что я вижу?

Очередное сходство, очередную параллель.

Скажу честно, мне нелегко.

Я ощутил на себе, насколько хрупка человеческая жизнь, как мало требуется государству, чтобы надломить ее.

Стало только более очевидно, что у Homo Sapiens нет врагов злее, чем представители его же вида.

Мир, который меня сейчас окружает, существует только ради одного: расчеловечить человека.

Все это правда, точка.

Но, собственно, и что?

Заметить все это — много ума не требуется.

Жалеть себя тоже довольно просто.

Но если перестать ныть, изменить перспективу и понять, какие за этими трудностями скрываются возможности, нахождение в СИЗО становится удивительным опытом.

Когда и где я еще смогу так натренировать навыки межличностной коммуникации?

Когда и где я еще смогу научиться не бояться постоянных изменений: смена камеры три раза за два дня (четыре раза, если считать переезд из ИВС в СИЗО), неопределенность относительно собственного будущего, всё новые детали дела, всё новые люди вокруг…

 

 

«Дмитрий Муратов представляет уникальный материал из архива видеоотдела «Новой газеты».

Впервые в хорошем качестве показываем: Егор Жуков не вел людей на столкновения с полицией в Камергерском переулке, как утверждали федеральные телеканалы.

Более 150 тысяч человек объединились под требованием закрыть уголовное дело о «массовых беспорядках», фигурантом которого стал и студент Егор Жуков. Он до сих пор в СИЗО.


«Парень с часами» «дирижирует толпой» в Камергерском переулке.

Кадр из репортажа «Первого канала»

В кадр корреспондента «Новой газеты» попали оба человека — «дирижер» с Камергерского и Егор Жуков. Теперь железно: это — два разных человека»

 

Пережив подобное за такой короткий срок, просто устаешь дальше испытывать страх.

В конечном счете, когда и где для меня сможет стать настольно явным отсутствие у Путина народной поддержки?

Причем с обеих сторон!

Что арестанты, посылающие «царя» очень далеко, что сотрудники ФСИН и полиции, жалующиеся на отсутствие в России честных выборов — части одной тенденции.

Тенденции, ведущей нас к результату, который будет очень похож на мое нахождение в СИЗО.

Результату, который станет для страны тяжелым испытанием, но который при этом откроет множество удивительных возможностей.

Я не устану повторять: российская власть — самый эффективный оппозиционер.

Желая запугать общество, власть лишь сильнее его злит.

Желая уменьшить протест с помощью незаконных дел, она лишь увеличивает его.

Желая ограничить меня в тюрьме, власть лишь подготовила меня к ее смене.

И все же я очень хочу на волю.

Не потому, что мне жалко себя.

А потому, что я хочу присоединиться к вам.

К вам, стоящим с одиночными пикетами и участвующим в многочисленных митингах.

К вам, борющимся за освобождение политзаключенных и освобождение нашей страны.

Я хочу на волю.

Потому что искренне по вам скучаю.

С уважением, арестант Егор.

Медиа Зона 28.08.2019 «»Кто‑то написал этот злой сценарий». Родители фигурантов «московского дела» — о своих сыновьях»:

«Родители обвиняемых по «московскому делу» говорят с «Медиазоной» о воспитании сыновей, обысках, СИЗО, собаках, «Хоббите», умном голосовании и возможности перемен в России.

Наталья Конон, мать Даниила Конона

22-летний студент МГТУ имени Баумана и сборщик подписей за выдвижение Ивана Жданова обвиняется в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК) без конкретизации вменяемых действий.

Вину не признает.

Наталья Конон

 

У меня два высших образования: одно зооинженерное, второе педагогическое.

У мужа — среднее техническое.

В свое время он работал в Москве в милиции — сначала в транспортной в метро, а затем в первом взводе, который в свое время собирали для обеспечения [безопасности] футбольных спортивных мероприятий.

И когда его стали использовать в политических целях, тогда он ушел из милиции.

Это было еще до нашей встречи, до рождения Даниила — он старше меня на 11 лет.

Я в то время еще занималась учебой.

[В 1990-х], когда появилось это слово там — демократия, все остальное прочее, он сказал своим коллегам: «Скоро нам выдадут дубинки на постоянку».

Что, в принципе, у них в свое время и случилось.

У нас многодетная семья: Даня старший, трое детей — 22, 20 и 17 лет.

В настоящее время я работаю по своей специальности: я кинолог, соучредитель клуба собаководства, владелец племенного питомника, занимаюсь собаками, дрессировкой.

У нас в Москве квартира, питомник у нас в деревне в Тверской области.

На данный момент собаки и муж там; дети уже давно перебрались, потому что они все учатся.

Мы в свое время купили дом и увезли их в деревню, потому что я считала правильным растить детей вне мегаполиса: мы всех троих там вырастили.

Даня [рос в деревне] до четвертого класса, когда он поступил в кадетский корпус — тот, который теперь первое президентское училище.

Он отучился семь лет, закончил с золотой медалью.

Когда он поступал, там был конкурс 40 человек на место, и, честно говоря, я надеялась, что он не поступит, потому что это было сложно для семьи — разрываться на два дома; но он поступил. 

На 16 лет я ему подарила в рамочке послание Киплинга своему сынустихотворение, есть разные переводы

Люди всегда судят других по себе, и оперируют с ними так же: если человек боится, он хочет и в другом вызвать страх.

Но люди разные: есть люди, которые не боятся от слова совсем.

И Даня такой, и я, наверное, такая.

За эти две недели я поняла разницу между собой и Даней, между нашим поколением и вот этим поколением.

Кто-то из нас боялся; я никогда не боялась, но никогда и не верила — а они верят.

Вот это классно.

У меня, получается, избирательный стаж 30 лет — я ни разу не ходила на выборы.

В 18 лет я для себя четко решила, что это бессмысленно.

И в принципе, наверное, это было неправильно, раз мы пришли к этой точке.

Отцу мы не говорили долгое время, и в первом письме Даня писал: «Не говорите пока бате».

Он и не знал, у нас нет телевизора много лет, интернет я очень удачно забыла проплатить, а потом сделала вид, что забываю его проплатить — у нас модемный интернет.

Потом пришлось — сначала у меня собака была на тренинге, а потом, когда собака уехала, пришлось сказать, что есть еще одна причина оставаться в Москве.

Когда Даня пошел собирать подписи за Жданова, я была категорически против, и папа был категорически против — но тогда он шел просто как на работу, он мог попасть в любой штаб.

Ему свойственно умение организовывать, понятие, как это нужно делать, командная работа.

Он даже не за подписи работал, чтобы побольше заработать — ему важен был результат команды на выходе.

И когда они уже закончили работать, он уехал отдыхать с девушкой, тогда и началось вот это с подписями.

И у меня была мысль, главное, чтобы не забраковали именно его подписи.

И когда он вернулся, выяснилось, что там больше 10 процентов именно его подписей, скрупулезно собранных.

Он еще тогда говорил, что нужно, чтобы все было правильно, много общался с людьми, работал на кубах в две смены.

Он проехал по всем этим людям, собрал с них еще один раз подтверждения, и когда не приняли это, сказали, что нет процедуры, и что люди замотивированы — конечно, это не может не вызвать у молодого человека определенные чувства.

Он вышел 27-го — мы не акцентировали, санкционированное это или несанкционированное, просто да, я знала, что он туда пойдет.

И так получилось, мы в тот день ехали в центр, я встречалась с подругой [на Пушкинской].

Пушкинская для нас, для студентов [памятное место], там был в свое время первый «Макдональдс»: потом мы вышли оттуда и увидели все это светопреставление.

Мы переписывались [с Даней], чтобы был аккуратней и так далее. 

Когда в период до задержаний в прессе началось, что «молодняк выводят», у меня все время крутилось в голове: чтоб не «выводили молодняк», выходить должны взрослые.

Но я категорически против каких-то больших потрясений, и нельзя довести до противостояний.

Как ни парадоксально, это только изнутри, только через выборы.

У [системы] сейчас нет выхода, она изменится либо так, либо эдак.

Точка невозврата пройдена.

Хотелось бы, чтобы это все было мирным путем, я очень надеюсь на благоразумие.

Есть прекрасная такая притча о собаке, которая лежит на гвоздях: собака лежит и скулит, все лежит и скулит, а люди проходят мимо; потом спрашивают у владельцев, чего она скулит, а те отвечают: «Она на гвоздях лежит. Если она лежит, скулит, но не уходит, значит ей еще достаточно комфортно».

Вот нам всем сейчас стало некомфортно, а куда пойдет собака с гвоздей — вопрос к хозяевам. 

Ирина Жукова, мать Кирилла Жукова 

28-летний Кирилл Жуков отслужил в Нацгвардии, он обвиняется в применении насилия к представителю власти (часть 1 статьи 318 УК) за то, что дотронулся до забрала полицейского шлема во время акции 27 июля.

Расследование дела уже завершено; обвинения в участии в массовых беспорядках ему предъявлять не стали.

Вину не признает. 

Ирина Жукова

У нас есть родовая книга, Кирилл знает своих прадедов и прапрадедов.

У нас в семьях воюющие деды, деды погибшие и пропавшие без вести на войне.

Мы с мужем прожили в браке 20 с лишним лет.

У нас общих детей трое: старший сын, Кирилл, и сестра у него есть младшая.

У мужа сейчас другая семья, там девочка недавно родилась.

Отец — физик-ядерщик; насколько я понимаю, они делают тренажеры для обучения персонала атомных станций; он ликвидатор Чернобыльской аварии, имеет награду.

Естественно, родители пытаются направить детей по своим стопам, и он всех своих детей пытался отправить учиться в МИФИ — ни один там учиться не стал, отучились по году с небольшим и ушли.

Старший ушел в туристический бизнес, а Кирилл пошел в академию Нестеровой на психолога — там ему тоже не понравилось, и он ушел служить.

Служил под Питером, в Лебяжьем, во внутренних войсках, которые теперь Росгвардия.

Пришел — и пошел работать в метро, выучился, три года отработал машинистом, а потом перешел на должность по связям с общественностью, решал вопросы по жалобам на машинистов, на метрополитен.

Но и это тоже ему не понравилось. 

Я человек общественный, мы меняли ТСЖ в доме, я ревизор в нашем доме.

Очень долго не работала, на работу вышла поздно, когда уже дети все выросли и перестали во мне нуждаться.

Сейчас работаю управляющим директором торгового центра, на работу по полтора часа езжу. 

Играми он очень увлекается, ролевыми и неролевыми — и даже в СИЗО он попросил передать правила.

Не вспомню, как они называются, но это не те ролевые игры, когда ролевики в лесу собираются и играют эльфов — хотя это тоже было, доспехи у нас до сих пор дома лежат — а настольная игра, когда собираются несколько игроков, и мастер придумывает историю, создает ситуацию.

Мы распечатали 43 листа — с кем он только там играть будет, я не знаю. 

Спорные вопросы мы с Кириллом обсуждали.

Я честно скажу, мне Навальный не нравится.

Мы с ним очень много разбирали его роликов, что, с его точки зрения, он так говорит, а с моей — не так.

Единственный политический аспект, где мы сталкивались. 

Я не против того, чтобы люди ходили на митинги, и даже не против, если они будут ходить на митинги несанкционированные, это право любого человека — выражать свое мнение.

Я против любого насилия, потому что у нас очень напряженная ситуация — не только в стране, но и вообще в мире. 

Я считаю, что физическая сила, дубинка дает эффект, но он очень кратковременный, идею дубинкой выбить невозможно. 

Сколько я общалась с молодежью после ареста Кирилла — они меня сочли уже как свою, как мать героя — у них идея, они идейные.

Они не просто за честные выборы, они видят, что в системе надо менять то, это; считают, что пока есть один больной ребенок, нельзя строить сады и парки, надо лечить людей, что сильный обязан заботиться о слабом.

А государство не может в настоящий момент предложить нам никакой идеи — и возразить им мне нечего кроме того, что мне страшно, не надо так делать, это нехорошо, вас посадят.

Но это не идея, это то же запугивание.

Я считаю, что нашему государству нужна идея — хорошая, сильная, и если ее не родит государство, значит ее предложит народ.

Мне бы хотелось, чтобы правительство в этом приняло активное участие и как-то договорилось бы.

Вот эта 212-я статья меня как гражданина очень напрягла.

Да, 318-я — я согласна, есть факт, он там махнул рукой — специально он там стукнул или нет, это пусть решает суд, он взрослый человек, пусть сам доказывает, что он там делал.

Это мне понятно.

Но беспорядки в Москве мне непонятны: нет сожженных машин, нет разбитых стекол, ну ничего нету — вот это мне крайне неприятно.

Либо некомпетентные органы ввели руководство в заблуждение, либо это было опять-таки специально сделано, чтобы продолжить конфликтную ситуацию.

Меня этот митинг очень сильно озадачил, и если до 27-го числа я даже не знала, что у нас есть Московская дума, то теперь появился еще один политически озабоченный гражданин.

Уберегать детей от чего-то — это крайне глупо, детям нужно как можно больше рассказывать, что есть, и чем это может закончиться.

Если бы я говорила: если увижу тебя с сигаретой, руки оторву — я бы просто не увидела [детей] с сигаретой.

Все живое вообще вынуждено меняться, не меняется только мертвое.

Старое всегда защищается, конфликт отцов и детей заключается в том, что мы, основываясь на собственном жизненном опыте, отстаиваем свои жизненные принципы, потому что знаем, что они нам позволили выжить и прожить — и детям пытаемся их навязать как единственно правильные.

Дети рождаются в другое время, у них другой взгляд, и это новое в споре со старым рождает какие-то изменения.

Вопрос просто в степени кровавости, как эти изменения пройдут. 

На митинг нужно было отвечать совершенно по-другому: если идет идеологическая война, то идеологией и надо было отвечать.

У меня не хватило времени ознакомиться с работой ЦИКа, что у них положено, что не положено, но вот XXI век, информационный век: вот там злой Гудков сказал, что ЦИК еще злее, чем он, и не принял его хорошие бюллетени — какие проблемы?

Открыть дополнительный ресурс, выложить туда номера этих бюллетеней, написать, почему они не приняты, выдать Гудкову копии, и пусть он идет с ними куда угодно.

Но всех устраивало, очевидно, силовое решение. 

Надежда Миняйло, мать Алексея Миняйло

34-летний волонтер штаба Любови Соболь.

В день акции 27 июля сопровождал своего кандидата в Хамовнический суд, а на Трубную площадь поехал вечером и застал только финал акции.

В знак солидарности с Соболь в июле объявлял голодовку, о прекращении которой сообщил 15 августа в суде.

Обвиняется в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК).

Вину не признает.

Надежда Миняйло

 

Я работаю старшим научным сотрудником в Историческом музее, работаю с 1976 года после окончания аспирантуры.

Мы с мужем оба истфаковцы МГУ, и наш сын тоже закончил истфак МГУ. 

Муж вынужден был пойти в систему МВД, в пожарную охрану, потому что у нас не было прописки так называемой — мы не могли жить и снимать квартиру в Москве, пока не было прописки.

У меня папа военнослужащий, и последнее место моего жительства — это Батуми в Грузии, возвращаться туда было ни к чему, а муж с Украины, мы были театралами, поженились и хотели устроиться в Москве.

Единственная возможность была — пойти в пожарную охрану МВД.

Муж дослужился в итоге до полковника.

Когда он в 2001 году уволился в запас, он устроился на один из заводов переводчиком — у нас на истфаке была очень хорошая языковая подготовка. 

Старшая дочь 1977 года рождения, а Алексей родился в 1985 году.

В детстве ровесники звали его Профессором, потому что он очень любил энциклопедии листать — интересующийся парень был.

Хотели отдать его на музыку вслед за дочерью, но первое занятие, на котором их мучали, заставляя рисовать скрипичный ключ, отбило у него охоту к музыке, о чем он потом жалел, потому что он играет на гитаре, у него неплохой голос, но вот не случилось.

В первые годы учебы мы отдали его на шахматы — в Подольске была школа Гарри Каспарова, которую он содержал, и несколько лет он занимался в этой школе; потом у Каспарова начались сложности, там пошли какие-то сокращения, и нам сказали, что, может быть, вам стоит заняться чем-то другим.

Стал заниматься большим теннисом, несколько лет ходил в школу.

Когда в школе во втором классе он стал заниматься французским языком, преподаватель Сергей Александрович стал для него учителем с большой буквы — они не просто занимались языком, но и разговаривали о жизни, читали вместе книги на французском.

На него большое впечатление произвела книжка «Маленький принц» и личность Антуана де Сент-Экзюпери, и до сих пор его «Записки военного летчика» — это его настольная книга.

А уже в юные годы он попал под обаяние Джона Толкина.

Он прочитал все, этот мир стал ему близок, и он очень любит его до сих пор.

У меня спрашивал с ужасом: «Мам, неужели ты не читала «Хоббита»?». 

После окончания университета, хотя мы настаивали на том, чтобы он продолжил учебу в аспирантуре, он категорически отказался и, очень нас огорчив, пошел в военкомат.

Прошел медкомиссию, но окулиста не смог пройти. 

Мы пытались его уберечь от того самого, на что он и налетел сейчас, на подводный риф.

Мы с мужем формировались в 1960-1980-е годы, когда сталинизм уже не торжествовал, но его отзвуки еще вовсю существовали.

Поэтому мы заняли позицию конформизма.

Наш сын, который формировался как личность в 1990-е годы, успел глотнуть воздух свободы.

Он считал, что наша позиция прятать голову под крыло пагубна.

Когда он стал работать, он занялся социальным предпринимательством — хотя это предпринимательство условное.

Он разрабатывал методики, которые помогали людям жить: участвовал в создании благотворительных программ, которые облегчали трудным подросткам переход во взрослую жизнь, организовывал для них балы в Петербурге и Москве — Алексей такой человек, отзывчивый. 

Да, он участвовал [в акциях протеста], но не конкретно в этом митинге, за который его арестовали, потому что в это время сопровождал Соболь, у которой был тренером по сбору подписей и чувствовал свою ответственность, когда подписи признали недействительными — он обходил эти квартиры, спрашивал людей, они говорили, что подписывались в поддержку Соболь.

Когда отказались регистрировать, он даже — что мы совсем не поддерживали и были резко против — присоединился к ее голодовке в тот же день. 

Россия будет свободной.

Елена и Роман Подкопаевы, родители Ивана Подкопаева

25-летний техник задержан на акции 27 июля; следствие утверждает, что у него в рюкзаке нашли ножи, молоток и противогаз.

Сначала обвинялся в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК), но в окончательном обвинении осталась только статья о применении насилия в отношении представителя власти (часть 1 статьи 318 УК): по версии следствия, он распылил газовый баллончик в сторону полицейских и нацгвардейцев.

Дело уже передано в суд; обвиняемый попросил рассмотреть его в особом порядке.

Роман Подкопаев подошел к самому концу разговора своей бывшей супруги с корреспондентом «Медиазоны», поэтому его реплики даны отдельными комментариями.

Елена и Роман Подкопаевы

 

Иван родился в семье студентов, мы были тогда очень молодые: я только закончила институт, а папа [Ивана] еще учился.

Я экономист по образованию, а папа — специалист по холодильной технике.

Иван учился на машиниста тепловоза, но по зрению не смог осуществить свою мечту детства и поэтому мы работаем сейчас, где работает мама — в Государственной публичной научно-технической библиотеке.

Он работает техником, я работала здесь шесть лет контрактным управляющим, а теперь в другой должности.

Если его кто-то привлекал, он этим не делился.

Он довольно-таки человек в своей скорлупе: всегда с семьей, домашний ребенок, но имеет свое собственное мнение. 

До 15-16 лет он воспитывался только на примере его собственного отца.

Потом все немного поменялось, мы с папой развелись, но мы постарались с папой сделать это очень мягко, и я никогда не препятствовала их общению.

Каждые субботу-воскресенье вместе на даче и так далее.

Я всегда хотела, чтобы все люди — в семье и вообще по жизни — умели договариваться друг с другом.

Без насилия уметь выразить свои желания так, чтобы человек проникся этими желаниями, без всякого конфликта.

Этого я боялась, пыталась [сделать так], чтобы дети могли словами все выразить, языком — не агрессивно, не настойчиво, а чтобы донести до собеседника все, что ты хочешь.

Второе, конечно, это человеческое достоинство: чтобы никогда в жизни ни на твое достоинство никто не покушался, и ты никогда не смей.

У человека есть что-то, что он не должен потерять никогда, а сейчас в тюрьме это очень проблематично.

Это моя боль сейчас. 

Политические вопросы, наверное, в каждой семье вскользь проходят, но я всегда хотела, чтобы все изменения происходили путем словесного понимания друг друга.

Я против агрессии, для меня проявления агрессии — это очень страшно.

Даже вот сейчас что ему вменяют, распыление перцового баллончика, это  агрессия непрямая, он человека не ударил, но все равно — это воздействие на здоровье.

Пользуясь случаем этого интервью, хочу сказать, сейчас, когда наш ребенок находится в ИВС, в СИЗО, в спецприемнике — я хочу передать большое спасибо людям, которые нас обслуживают.

Это работники полиции, может быть, бойцы Росгвардии — я вот, например, встречаюсь только с очень хорошими людьми. 

Я не знаю, что в СИЗО за пределами, но когда я приносила вещи, время было уже пять часов, дверь открылась, и я проскочила, и дверь за мной захлопнулась — то есть, я получается села в тюрьму с вещами мужскими (смеется).

Мне сказали: «А что вы вообще тут делаете? Вы понимаете, куда попали? А если мы вас не выпустим?».

Все люди, с которыми я сталкивалась — прекрасные все люди, всем больше спасибо за помощь и за понимание.

Про акции протеста с Иваном вообще не поднимался вопрос.

Все должно решаться каким-то умным решением.

[Чтобы добиться перемен в стране,] нужно стать каким-то очень важным человеком на своей работе, очень умным.

И когда все единомышленники становятся очень важными людьми на своей работе, и от них много что зависит — просто не прийти на работу и объяснить причины.

Вот это совершенно омерзительное распыление баллончика — это как-то низко. 

Но мне объясняют, что была там ситуация: по крайней мере, за что я держусь сейчас своим сердцем — за то, что росгвардейцы давили железными ограждениями толпу, и в этот момент произошло распыление.

Для меня это как-то оправдывает действия моего сына: была давка и люди падали, по ним начали бы ходить, и были бы травмы; он пытался остановить это, чтобы было время какое-то, чтобы люди встали и покинули это место.

За это я держусь сердцем, хоть так его оправдать.

А так я категорически против любой агрессии.

Без улучшений жизнь невозможна.

Например, я категорически против зарплат топ-менеджеров госкорпораций, которые могут получать несколько миллионов в день, а человек, который качает нефть и рискует своим здоровьем и жизнью, получает 60 тысяч, чтобы как-то не умереть с голоду.

Считаю, что глубинка наша должна жить достойно, и национальные богатства должны распределяться честно. 

Елена Барабанова, мать Владислава Барабанова

22-летний левый активист из Нижнего Новгорода был задержан вечером 3 августа на выходе из московского спецприемника, где отбыл семь суток ареста за участие в акции 27 июля.

Обвиняется в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК).

Защита настаивает, что в деле нет данных о каких-либо противоправных действиях Барабанова; сам он связывает уголовное преследование со своей активностью в Нижнем Новгороде.

Вину не признает. 

Елена Барабанова

 

Я Влада воспитывала одна.

Я закончила политехнический институт и много где работала, работала инженером-конструктором и технологом, потом в ремонтно-строительной организации занималась сигнализацией охранно-пожарной, но сейчас практически безработная — у нас с работой очень тяжело. 

Вообще, он был очень серьезный, самостоятельный человек.

Считаю, что он себя сам воспитал.

Мне говорить спасибо не за что, Влад всегда занимался саморазвитием, и то, что он такой, это его заслуга.

То, что он честный, он справедливый, он веган.

Это вот его личные соображения и решения.

Спортом занимался, рукопашным боем, в спортивные клубы ходил, участвовал во всех мероприятиях, олимпиадах гуманитарного направления: история, обществознание.

Он выступал против насилия в любом его проявлении — он и начал с себя и стал веганом, потому что был против насилия.

А теперь человек за свои убеждения находится в СИЗО.

Я считала нужным уберечь его от улицы — от той улицы, где сидят подростки, грубо говоря, бесхозные.

От этого я всегда его пыталась уберечь, точнее переживала, чтобы не было никакого физического контакта и воздействия с их стороны.

А в том, что он [не] будет таким — я в этом никогда не сомневалась, что он совершенно другой человек. 

Вот митинг был согласованный, и мы поехали в Москву.

Я посчитала необходимым поехать туда — единственное, что я его попросила, помочь найти билет.

Когда поехал Влад с друзьями 27-го числа, он самостоятельно мне сказал, что едет в Москву; все, хорошо. 

Понятно, что дело завели за его деятельность — небольшую — в Нижнем Новгороде.

Наверное кому-то она не нравилось.

Наверное, проще было бы, если бы люди сидели тихо и не выходили, пили спиртные напитки и все. А думающая молодежь — кому она нужна?

Нам, обществу.

Не совпадает мнение с политическим курсом — получается, надо завести уголовное дело. 

Такое чувство, что это происходит не с тобой — что мы где-то в реальности другой, кто-то написал этот злой сценарий, но никак не должны были наши дети в нем участвовать.

Мой сын — совершенно другой человек, и он не должен быть в тюрьме за свои взгляды и свои принципы. 

Молодежь, вот в случае Влада, а я с ним часто разговаривала…

Был уверен человек, что все может измениться к лучшему. 

Мне уже достаточно много лет, и я не верю.

А он говорил, что возможно.

Мы ничего хорошего в общем-то не видели.

Хотелось бы пожелать, чтобы дети жили по-другому, не как мы. 

Галия Губайдулина, мать Айдара Губайдулина 

25-летний программист IT-компании «Сбербанк-технологии» обвиняется в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК); подробностей СК не приводит, а адвокат упоминает раскадровку видео плохого качества, на котором человек, которого следствие считает Губайдулиным, замахивается на силовика пластиковой бутылкой.

Вину не признает.

Галия Губайдулина

 

Я закончила авиационный техникум, и вот уже почти 40 лет стажа работаю на Уфимском моторостроительном заводе инженером-технологом.

Папа [Айдара] закончил строительный техникум и работает прорабом на стройке.

Встретились мы случайно, познакомились у моей сестры на свадьбе, и через три месяца сыграли свадьбу.

Айдару сейчас 25 лет, 10 сентября ему будет 26.

Он очень хорошо учился, всегда интересовался физикой, математикой, информатикой.

Учился в школе с углубленным изучением английского языка, довольно сносно говорит по-английски.

После 9-го класса поступил в физико-математический лицей, там учился, а после этого — на физтех. 

Они с братом двойняшки, родились в один день, и как у всех двойняшек, они слабые здоровьем родились.

У Айдара было очень слабое здоровье, но вот за счет спорта, я думаю, он сам себя вытащил.

Даже врачи, когда он родился, сказали: «Этот мальчик будет бороться, он очень хочет жить».

У него был астматический бронхит, и он занялся тхэквондо в классе втором или третьем, и за счет этого спорта как-то переборол болезнь. 

Он очень любознательный был, и Солженицына он в школе прочитал почти все, и Джека Лондона читал.

До сих пор, вот сколько я к нему в Москву ездила, он читает постоянно — в метро, дома книжка у него или читалка в руках.

У него даже список тех, кого он должен прочитать — 200 книг. 

Когда он спортом занимался, я всегда ему говорила: Айдар, занимайся только для себя, не надо эти соревнования.

Зачем вывихи, то скулы, то ноги?

Ты же не профессиональный спортсмен, чтобы побеждать там, выигрывать — просто для своего здоровья.

А так он очень мирный человек, он очень добрый — каких-то драк у нас во дворе никогда не было.

Про политику он все время говорил: «Мам, почему такая несправедливость, одни могут все, избираться и свои кандидатуры выставлять, а почему нельзя другим? Почему, если человек хочет избираться, его даже не допускают?».

Я говорю, там же нашли ошибки в документах, несуществующие люди.

Он говорил: «Мам, ну ты веришь этому?».

Я политикой не интересовалась никогда; конечно, предостерегала, что митинги, большое количество людей, опасно.

Я его уговаривала, не ходи, не надо.

А он не говорил. 27-го я вообще не знала, что там митинг должен быть.

Мне уже не сорок лет, я уже много в этой стране живу.

В ближайшее время я не жду никаких перемен, если честно.

К сожалению, я думаю, эти митинги не помогут.

Мне кажется, очень много равнодушных людей стало — не знаю, или власть нас такими сделала, или борьба за выживание.

Мое окружение — люди просто выживают, им не до митингов.

Они ругают власть, они недовольны, но что-то предпринимать — не хотят люди этого.

Наверно думают, что за них кто-то это сделает или власть что-то сделает. 

Я, конечно, против всяких митингов, революций и кровопролития, я не знаю, какими методами можно что-то изменить. 

Татьяна и Владимир Фомины, родители Сергея Фомина

36-летний бизнесмен, волонтер штаба Любови Соболь.

Объявлен в розыск после выпуска «Вестей», в котором утверждалось, что на акции 27 июля он «заводил толпу, перекрывал улицу и прикрывался грудным ребенком, чтобы пройти через оцепление».

Обвиняется в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК); в ночь на 8 августа пришел в полицию сам.

Вину не признает. 

Татьяна и Сергей Фомины говорят наперебой, то и дело дополняя друг друга; для удобства чтения их реплики объединены в один монолог.

Татьяна и Владимир Фомины

Мы познакомились в 1979 году.

В 1983 Сергей родился, через год и семь месяцев у нас родилась дочка, второй ребенок.

Вова работал на [заводе] КамАЗ [в Набережных Челнах], и я тоже тогда; я секретарем, а он контролером.

Дети росли, в школе учились, а потом мы получили квартиру, решили заняться бизнесом, [Владимир] стал индивидуальным предпринимателем.

[Через] какое-то время переехали в Ульяновск. 

Сережа закончил университет, потом поехал в Москву.

В Москве он после университета разослал резюме, его взяли в Bravo, журнал [издательства] «Бауэр — Логос».

Он там работал менеджером проекта, с ноля вел проект, а потом решил заняться бизнесом — открыл школу английского языка онлайн.

У него она до сих пор существует, [хотя] сейчас конкуренция, большие компании [пришли на рынок].

Брал только самых лучших учителей, всегда проверка от и до была — не просто так, даже [если] носитель языка английского, они не просто говорили по-английски, он обязательно смотрел, чтобы профильное образование было.

В общем, отбор был тщательный.

Он всегда великих людей смотрел — кто бизнесом занимается, кто McDonalds открыл, он изучал все, помню.

Интернет, Microsoft — все эти люди.

Он с детства читал биографии великих людей, Наполеон…

Про бизнес читал, историю любил, книжек у него всегда было полно.

Он, в принципе, любит учиться.

Вот это вот всю жизнь — с самого раннего детства.

Даже бизнес-школа, занялся программированием: он поступил в этом году в университет — свердловский или челябинский — онлайн, хотел второе высшее по IT.

Он много сам достиг в том, что изучал, потом еще курсы проходил где-то, не помню, в «Яндексе», что ли. 

У него с первого сентября должны были занятия начаться, он сдал экзамены онлайн и подтвердили, что поступил.

Как он учиться будет, я не знаю.

Нужен же компьютер обязательно. 

Одно время он хотел приготовлением пищи заняться, изучал всякие рецепты, даже готовить начал — хотел открыть школу, бизнес такой по приготовлению еды, чтобы быстро, для людей доступно.

Мне кажется, рождается человек — он рождается или с плохими мыслями, или с хорошими.

Мы его не учили: «Будь честным, будь порядочным».

Мы так не говорили.

А он оказался честный порядочный человек. 

Вот пример.

Поехали с другом в Питер, и случайно получилось, [что он] пересек двойную сплошную.

Гаишники остановили, сказали, типа, ну что будем делать.

Он говорит — ну что делать, оформляйте протокол.

Его лишили прав, он год [был] без них, взятку не стал давать.

У него принципиально: лучше протокол, по закону.

У него по жизни такого, чтобы когда-то схитрить, не было.

Школу открывал английского, ему предлагали — давай сначала нелегально поработаешь — даже я так говорил.

Заработай хотя бы чуть-чуть.

А он — нет, я сразу пойду в налоговую, копейки считал, прибыли не было фактически.

Я сказал — для начала раскрутись маленько, с чего платить налоги, он говорит — нет.

После Голунова, когда Голунов вот…

Он вообще не интересовался раньше [политикой] — программирование, бизнес свой.

Когда случилось, я помню, он пришел, возмущался.

Я говорю: «Сереж, может, он виноват».

Он говорит: «Нет, не виноват».

Я: «Может быть, правда, может, проверят все».

И после этого он: «Как так можно, человека невиновного посадить?».

И после этого оказался действительно невиновный Голунов, и немного погодя он говорит: независимые выборы в Мосгордуму.

Только после этого он начал говорить [с нами о политике].

Говорит — я буду помогать им подписи собирать.

Я еще говорю: «Сереж, ты солидный парень, а там, наверное, молодежь ходит, студенты».

Он: «Нет, кто, если не я».

Потом оказалось, что подписи признали фальшивыми — он так возмущался: «Лично мы собирали все подписи».

Он даже рассказывал, например, что Павел Артемьев из группы «Корни» — он у него забирал подпись.

Потом он пошел подтверждать, что на самом деле подписи ставили.

Эти ребята говорят — мы сами написали Памфиловой, как там ее отчество — Элла Александровна — позвоните мне, я, такой-то такой-то, говорит, сами лично [проверьте]. 

В общем, Сергей все подтверждения собирал — и 31-го [июля] начались обыски.

Ночью у нас, у него — утром.

И увезли его в Следственный комитет.

После этого его отпустили, сказали — иди, ты свидетель.

Единственное — забрали у него ноутбук, телефон, банковские карты изъяли.

Когда с квартиры его увозили, его схватили несколько человек — с одной стороны, с другой, так потащили в автобус.

Мимо какой-то сосед, что ли, проходил, он крикнул, чтобы [тот] родителям позвонил хотя бы, что его в СК везут.

Через некоторое время позвонил мужчина по домофону, сказал, вашего сына увезли в Следственный комитет. 

Смешно, он даже со Следственного комитета без копейки денег в кармане [вышел].

Он выходил со Следственного комитета, занял 50 рублей у Кирилла Жукова.

Пришел в метро — билет 55 стоит.

Иностранец ему тогда дал, какой-то мужчина доплатил. 

Вечером зашел, говорит — я уезжаю, отдохну, потому что такой стресс, ничего не сказал, куда поехал.

И уже первого числа [августа] нас тут караулили.

У нас обыск культурно прошел, ничего не переворачивали.

А у него — я подошла к подъезду, смотрю — автозаки уехали.

Я когда зашла в квартиру, там вот так все — вверх дном.

Мы пошли [к нему в квартиру], хотели прибраться.

Они стояли на нашей площадке лифта, начали агрессировать на нас: «Где ваш сын?».

Мы говорим — не знаем.

«Он у вас дома?».

Мы говорим: «Пожалуйста, проходите, посмотрите».

Они: «Без постановления не можем».

Остались полицейские в форме у Сережи на этаже и у нас на этаже, три дня дежурили.

В гражданском много людей ходило, и машины у подъезда стояли.

[Потом] говорят: «Покажите квартиру».

На камеру снимали: «Можно к вам зайти?».

Смотрели везде, нет Сережи — ну что, мы его под столом прятать будем?

Чемпионат [мира по футболу] как хорошо провели, и Сергей прямо вообще: «Круто, у нас такая крутая страна».

Ну все, наверное, были на подъеме.

И тут он: «Выборы, за честные выборы» — я говорю, Сереж, ну ты неужели веришь, что что-то изменится?

Как я спросила: «Не боишься разочароваться?».

Он говорит: «Нет, все равно все должно быть по закону, суды честные, закон должен один для всех быть». 

Даже сейчас уже апелляцию подавали…

В суды подавали поручительства — они даже не смотрят, у них уже готово решение.

Как у нас хорошо адвокат Веселов выступил, как он правильно сказал, Сергея нельзя здесь держать, потому что он ни в чем [не виновен], сам пришел.

Мотивируют, что может общаться [с другими фигурантами дела], а сам сидел в камере с Барабановым и еще с кем-то.

Прокурор встал, два слова сказал, ему даже уже лень было говорить, а следователь даже не явился.

Судья отошла, несколько минут — и объявила. 

Вячеслав Абаничев, отец Сергея Абаничева

25-летний менеджер обвиняется в участии в массовых беспорядках (часть 2 статьи 212 УК).

Ему вменяют «бросок банкой в полицейского», хотя адвокат подчеркивает, что у Абаничева в руках был только пустой бумажный стакан из-под кока-колы.

Вину не признает.

Вячеслав Абаничев

 

Я пенсионер, я нигде не работаю; до этого был на службе в техническом подразделении ГАИ.

Сейчас лето, занимаюсь в основном на приусадебном участке. 

У нас многодетная семья, у Сергея есть старший брат и младшая сестра, школьница еще. 

Они с братом были дома; было раннее утро 3 августа.

Мы [с женой] были на даче, и нам ребята позвонили и сказали, что кто-то ломится в дверь настойчиво.

Через дверь не представлялись, только барабанили и звонили.

Я ребятам сказал не открывать — скорее всего, это полиция ходит и запугивает или предупреждает перед очередным митингом.

Мы все надеялись, что сейчас уйдут и все, но как-то затухало и возобновлялись вновь эти стуки, и мы приняли решение ехать [в Москву].

Связь с ними держали, и потом они сказали, что начинают взламывать дверь.

Мы буквально не успели минут на 10-15, и они уже начали ломать.

Я поднялся и застал здесь человек 12 в форме, в гражданском, в балаклавах без опознавательных знаков — вообще какие-то гражданские, которые убежали сразу. 

Когда вошли, они сразу поставили братьев, моих сыновей, к стене, обыскали и надели на них наручники.

Я сразу возмутился: зачем вы применяете спецсредства, они не оказывают сопротивление, ничего — мне сразу это было очень неприятно видеть.

Они объяснили, мол, вот, они не открывали дверь. 

Стало ясно, что в отношении Сергея эти действия проводятся: с Паши сняли наручники, а Сергея посадили за стол в наручниках.

Хотели приступать к обыску, а Сергею стало плохо, он побледнел, задрожал, и жена, естественно, потребовала: дайте я ему померяю давление.

У нас тонометр есть, и мерила она ему давление «руки за спину», таким образом.

Я требовал, снимите наручники, но были какие-то отговорки: ключа нет, ключ не подходит — какие-то детские отговорки.

И когда увидели на тонометре повышенное давление, только тогда нашелся ключ, и наручники сняли. 

Потом был обыск.

Ничего такого, я так понял, интересного они не нашли.

Забрали телефон, планшет.

Компьютеры посмотрел специалист: соцсети, браузер — мы все добровольно включили.

Ничто не заинтересовало, и они не стали изымать ни флешки, ни носители.

Изъяли одежду, футболку, шорты, в которых он был на мероприятии.

Брошюру у него нашли типографскую — Илья Яшин.

Процессуально все было довольно корректно, все под роспись, все в пакеты упаковали. 

У нас не было методики.

У нас был естественный процесс воспитания.

Жена, конечно, постоянно его спрашивала, говорила: будь осторожен, по-матерински предупреждала.

Но так, чтобы наставлять — такого не было. 

По телевизору он любил смотреть научно-познавательные программы, больше всего любил Discovery.

Придешь, включаешь телевизор, там обычно сохраняется последний канал, что он смотрел: там обычно 2×2, Discovery, что-то про животных.

Лично я с раннего детства чувствовал и понимал, что сыну можно доверять.

Он сам понимал, что такое хорошо и плохо.

После акции у нас был разговор.

Сережа сказал, что он был на этом мероприятии.

На шествии, митинга-то как такового не было.

Мы знали, что он там был, спросили, все ли в порядке, он сказал: да, успел и свои дела поделать до мероприятия, и после мероприятия куда-то поехал, все по плану было.

Потом, когда начали ломиться в дверь, мы стали [спрашивать]: «Сереж, может что-то было? Паш, может быть, к тебе?».

Нет, полное недоумение, в чем дело. 

Мы его, кстати, отговаривали ходить на такие мероприятия: у него черепно-мозговая травма была еще два года назад, он упал с высоты серьезно, в реанимации был, руки у него там на железках, обе сломаны.

Бытовая травма — это он где-то лез, упал с кондиционера.

Поэтому мы как родители ему говорили, лучше бы ты не ходил, это опасно, тебя там побьют или заломают.

Не то что мы из каких-то политических соображений, а именно в целях безопасности, как родители.

Но это его дело, конечно, мы не можем запретить.

Те события, которые сейчас происходят — не могу сказать, что это перелом, но начало каких-то изменений.

Видя, как власть реагирует на все это, у меня впечатление, что быстро это все не будет — власть ни за что не уступит свои позиции, никакие там свободные выборы, никакие протесты не помогут смене власти.

Революция вряд ли будет: я считаю, что настолько силен государственный аппарат принуждения, если только одной Росгвардии больше, чем сухопутных войск, понятно, что все это направлено на подавление протестов.

В ближайшей перспективе не вижу каких-то кардинальных изменений или выхода, что можно было бы сделать.

На молодежь, конечно, есть надежда, потому что они более независимые, а старшее поколение — они же более зависимые, либо от должности, либо бизнес привязан.

Массового протеста сто процентов не будет, страх и зависимость у нас настолько развиты.

Единственное, что остается — это умное голосование, а не протесты — хотя видно, что власть их боится, народ не дозрел до массовых протестов».